Великое переселение с востока. Часть первая

Содержание статьи:

  1. Этнолингвистическая ситуация в Казахстане в начале I тыс. н.э
  2. Ранние кочевники Центральной Азии
  3. Держава гуннских шаньюев

1. Этнолингвистическая ситуация в Казахстане в начале I тыс. н.э.

В I тыс. до н.э. — первой половине I тыс. н.э. кочевые племена и оседлое население в степной и горной полосах между Нижним Поволжьем и Алтаем были преимущественно носителями индоевропейских языков. Вместе с тем, уже тогда, в результате постоянных интенсивных миграций населения в степях Евразии, на территорию Средней Азии и Казахстана постоянно проникали более или менее компактные группы не только индоевропейских, но также протоугорских племен из Приуралья и Западной Сибири, и так называемых алтайских племен из восточной части Центральной Азии и Восточной Сибири. «Алтайскими» эти племена названы условно; первоначально они формировались намного восточнее Алтая, на огромной территории южной полосы Сибири, между Енисеем и Тихим океаном, в Маньчжурии, Монголии, и в нынешних провинциях Северного Китая. Во II-I тыс. до н.э. в среде «алтайских» племен постепенно сформировались пратюрко-монгольская и пратунгусо-маньчжурская языковые общности. Внутри первой из них в середине I тыс. до н.э. началось сложение протомонгольских и прототюркских языков, причем племена — носители протомонгольских языков консолидировались в Северо-Восточной Монголии и Северной Манчьжурии, а племена — носители прототюркских языков расселялись в основном в Центральной и Внутренней Монголии, от Байкала до Ордоса. Процессы языковой дифференциации были весьма сложными и протекали в разных областях неодинаково; на многих территориях протомонгольские и прототюркские племена жили смешанно; в Западной и Центральной Монголии, где до начала II в. до н.э. преобладали ираноязычные юэчжи, прототюркские племена находились в непосредственном соседстве с ними.

Так выглядела, в самых общих чертах, этнолингвистическая карта Центральной и Средней Азии до образования первой кочевнической империи в Центральной Азии, которая была создана племенным союзом хунну (гуннов), оттеснившим юэчжей и многочисленные сакские племена в Среднюю Азию.

Хотя сами гунны не относились к числу «алтайских» этносов, внутри гуннской конфедерации преобладали племена, говорившие, по-видимому, на древнейших тюркских языках; следует учесть, что в лингвистическом отношении кочевые племена, входившие в состав гуннской империи, не были однородны.

Проникновение прототюркских и протомонгольских племен на запад началось рано; уже у приуральских ираноязычных саков антропологи фиксируют монголоидную примесь. Именно «алтайские» племена были носителями монголоидного расового типа. Среднеазиатские и казахстанские степи в I тыс. н.э. были очагом постоянных языковых и культурных контактов иранских, угорских (приуральских) и «алтайских» племен. Однако, вероятно, лишь после начавшегося на рубеже н.э. движения на запад гуннских племен, в степной зоне Средней Азии начинают складываться тюркоязычные общности.

В IV-V вв. н.э. в Поволжье и Западном Казахстане консолидируются так называемые огурские племена, самым крупным из которых были булгары. Они говорили на одном из очень архаичных тюркских языков. По отдельным словам и грамматическим формам, сохранившимся в письменных памятниках и отразивших язык волжских и дунайских булгар (до славянизации последних), установлено, что булгарское наречие было предшественником современного чувашского языка; его элементы сохранены также у татар Поволжья, гагаузов, кумыков и некоторых других тюркоязычных народностей.

Все эти этнолингвистические процессы связаны с изменениями, которые на протяжении многих столетий происходили в глубинах Центральной Азии и на Дальнем Востоке, с изменениями, которые породили мощные миграционные потоки, сотрясавшие цивилизации Средней и Передней Азии, а затем Европы, на протяжении более тысячелетия. Именно на востоке Великой Степи родилась кочевая государственность того типа, который был свойственен протогосударственным и государственным образованиям кочевников Средней Азии и Казахстана. Все это побуждает обратиться к процессам, происходившим в конце I тыс. до н.э. – начале I тыс. н.э. в центре Азии.

Излагаемые далее события — не совсем история Казахстана, это история предков казахского народа, той их части, внутри которой сформировались язык и облик казахских племен средних веков и современных казахов, их этнические и психологические стереотипы, многие элементы народных обычаев и быта.

2. Ранние кочевники Центральной Азии.

В середине II — начале I тыс. до н.э. на востоке Евразии окончательно сформировались два отличных друг от друга хозяйственно-культурных региона — собственно китайский, в среднем и нижнем течении Хуанхэ, и центральноазиатский, охватывающий огромную территорию от Восточного Туркестана на западе до Южной Маньчжурии на востоке, от Гоби и Ордоса и излучине Хуанхэ, до Тувы и Забайкалья. На большей части этой территории основой хозяйственной деятельности было кочевое и полукочевое скотоводство, сочетавшееся с примитивным земледелием и охотой. В начале I тыс. до н.э. племена, населявшие Центральную Азию, создали кочевую культуру скифского типа. Они совоили металлургию бронзы и железа, металлообработку, колесные повозки и всадничество. Жилищем им служила полусферическая с коническим верхом войлочная кибитка, которую при перекочевке укрепляли на большой повозке, влекомой быками.

Облик «скифской» культуры Центральной Азии, восстановленный археологами, мало дополняется письменными источниками, созданными в древнем Китае. В иньских гадательных надписях на панцирях черепах и лопаточных костях животных (XIV-XI вв. до н.э.) северо-восточные соседи протокитайских племен обчно именуются цянами или, поздне, уже в исторических трактатах, жунами. Они названы в надписях «лошадиными цянами» и «во множестве разводящими лошадей цянами». Северные соседи китайских государств VIII-VII вв. до н.э., именовавшиеся ди, также относились к кругу «скифских» племен, что археологически засвидетельствовано находками так называемых «ордосских бронз» — великолепных памятников «скифского» искусства Центральной Азии.

Ранние рассказы китайского историка Сыма Цань

Ранние рассказы о «северных соседях» были собраны в «Исторических записках» создателем нормативной китайской историографии Сыма Цянь (135-67 гг. до н.э.). Все его сведения по этому сюжету не систематичны, отрывочны, очень кратки и ничем не напоминают обширные повествования Геродота о причерноморских скифах.

Кочевники, населявшие Центральную Азию в VII-VI вв. до н.э., именуются Сыма Цянем ди и жунами. Позднее их стали называть ху. В ту же эпоху в степях Внутренней Монголии, Южной Маньчжурии и в отрогах Большого Хингана жили «горные жуны» и дунху («восточные варвары»). Северные племена были постоянными участниками политической жизни древнекитайских царств, то сражаясь с ними, то вступая в коалиции воюющих друг с другом государств и получая за это вознаграждение.

Сыма Цянь ярко описывает их общественное устройство и «варварский» образ жизни. Жуны и дунху не были политически объединены, «все они были рассеяны по горным долинам, имели собственных вождей, и хотя нередко собиралось свыше ста племен жунов, они не сумели объединиться в одно целое». Источники отмечают у жунов и дунху посевы проса, но главным их занятием было скотоводство:

«переходят со скотом с места на место, смотря по достатку в траве и воде. Постоянного пребывания не знают. Живут в круглых юртах, из коих выход обращен к востоку. Питаются мясом, пьют кумыс, одежду делают из разноцветных шерстяных тканей … Кто храбр, силен и способен разбирать спорные дела, тех поставляют старейшинами. Наследственного преемствия у них нет. Каждое стойбище имеет своего начальника. От ста до тысячи юрт составляют общину … От старейшины до последнего подчиненного каждый сам пасет свой скот и печется о своем имуществе, а не употребляют друг друга в услужение … В каждом деле следуют мнению женщин, одни военные дела сами решают … Войну ставят важным делом.»
[Бичурин, 1,с.142-143]

Трудно нарисовать более выразительную картину родоплеменного общества, еще не знавшего классового расслоения и насильственного авторитета. По словам китайского наблюдателя VII в. до н.э., у жунов «высшие сохраняют простоту в отношении низших, а низшие служат высшим [т.е. выборным старейшинам и вождям] руководствуясь искренностью и преданностью» [Таскин, I,с.123]. Война и набег с целью захвата добычи — важная сторона их жизни. По словам китайского сановника VI в. до н.э., северные варвары «ценят богатства и с пренебрежением относятся к земле»; слово «богатство» объясняется здесь как «золото, яшма, полотно и шелк». Однако; даже во времена наибольшей слабости мелких китайских царств, жуны никогда не угрожали им завоеванием. Набеги кочевников сдерживались или ограничивались военными мерами, дарами, подкупом вождей, торговлей. В ходе военных столкновений китайцы не раз убеждались в достоинствах варварской конницы, а иногда даже перенимали одежду и оружие своих противников. Правитель царства Чжао, Улинь-ван (325-299 гг. до н.э.), «изменив существовавшие обычаи, стал носить варварскую одежду, обучаться верховой езде и стрельбе из лука». Впрочем, Улинь-ван, как и другие правители, более полагался на строительство длинных стен и укреплений вдоль пограничной линии, чем на полевую армию. Вместе с тем, сами китайцы не только сдерживали жунов у своих границ, но и захватывали их земли. Первое такое сообщение относится к 623 г. до н.э., когда правитель царства Цинь, Мугун, напал на жунов и захватил «двенадцать их владений» [Таскин, 1,с.122-123].

Радикальное изменение ситуации в Центральной Азии

Радикально общая ситуация Центральной Азии изменилась, согласно Сыма Цяню, в «период воюющих царств» (403-221 гг. до н.э.). Вместо прежних жунов на севере и западе появляются сильные объединения кочевых племен сюнну (гуннов) и юэчжей, а про дунху сообщается, что они «достигли расцвета» и у них появился единый правитель. В IV в. до н.э. китайцы впервые называют гуннов среди своих противников; позднее те начинают ожесточенную борьбу за Ордос с царством Чжао. Война шла с переменным успехом, но в составе гуннского объединения оказались за это время те жунские племена, которые прежде были независимы. На западе соседями гуннов были юэчжи — восточноскифские (сакские) племена, занимавшие, вместе с родственными им усунями, огромную территорию от Тянь-Шаня до Центральной Монголии. Тамги (геральдические знаки) вождей юэчжийских племен, недавно обнаруженные на черных скалах ущелья Цаган-год в Гобийском Алтае, фиксируют южную границу юэчжийских земель.

Благодаря работам советских и монгольских археологов стало возможным проверить, дополнить и конкретизировать сообщения письменных источников. Раскопками обнаружены два типа культур скифского круга (I тыс. до н.э.). Один тип представлен культурой плиточных могил и «оленными камнями». Плиточные могилы сооружались из неглубоко погруженных в землю плоских каменных плит, образующих прямоугольный ящик. Погребенных клали головой на восток вместе с оружием, украшениями, сосудами. Специфическими предметами в захоронениях являются сосуды на трех полых ножках (триподы) и бронзовые ножи с выемчатыми фигурками людей и животных, бронзовые удила, часто кости коня. Плиточные могилы располагаются на местности цепочками, образующими родовые кладбища. К сожалению, большинство погребений начисто ограблены.

С плиточными могилами сопряжен другой тип памятников, «оленные камни», — каменные стелы, на которые нанесены изображения стилизованных оленей с вытянутыми вперед клювообразными узкими мордами, закинутыми за спину длинными ветвистыми рогами и подогнутыми в летучем галопе ногами. Вместе с ними на камень нанесены изображения других предметов — боевых топоров, кинжалов, зеркал, круто изогнутых луков. Большая часть этих предметов, сделанных из бронзы, и роговые обкладки луков найдены в плиточных могилах. Находки железных предметов там крайне редки.

Культура плиточных могил распространена на огромной территории от Забайкалья до Северного Тибета, охватывает степную часть Маньчжурии, всю Внутреннюю, Восточную и Центральную Монголию, резко обрываясь на западных склонах Хангайских гор. Там начинается область другой культуры скифского типа: каменные ящики сменяются курганами, такими же, как раскопанные на Алтае знаменитые гробницы Пазарыка. Эта область охватывает Западную Монголию, Туву, Алтай, Восточный Казахстан. Антропологически погребенные различа-ются так же резко, как и тип захоронений. В плиточных могилах погребены монголоиды северной (палеосибирской) ветви этой расы, а в курганах — европеоиды. В III-II вв. до н.э. плиточные могилы и скифские курганы вытесняются иными по облику погребениями, в которых железный инвентарь сменяет бронзовый.

Теперь, накладывая сведения письменных источников на археологическую карту, логично заключить, что носителями культуры плиточных могил были племена жунов и дунху. Культура курганных захоронений Западномонгольского И Саяно-Алтайского регионов, датируемая V-III вв. до н.э., принадлежала восточноскифским племенам — юэчжам и усуням.

Именно среди памятников близких, но не тождественных скифским, выделены теперь многочисленные погребальные комплексы VII-V вв. до н.э., несущие все признаки, характерные для позднейших гуннских захоронений. Район распространения этих своеобразных памятников расположен к востоку и юго-востоку от нынешней Монголии, в степных и лесостепных пространствах Маньчжурии и, частично, во Внутренней Монголии. Здесь и была, скорее всего, первоначальная родина или территория формирования тех кочевых скотоводческих племен ярко выраженного монголоидного облика, которые позднее, в IV-III вв. до н.э., сместившись к западу и овладев степями между Ордосом и Забайкальем, стали известны под именем гуннов [Миняев, с.70-77].

3. Держава гуннских шаньюев

В последние десятилетия III вв. до н.э. союз гуннских племен, возглавлявшийся военным вождем — шаньюем, вместе с подчиненными племенами, испытал небывалую ломку традиционных отношений, завершившуюся возникновением примитивного варварского государства. Сыма Цянь описывает события в степи, положившие начало гуннскому могуществу, не как историческую хронику, а скорее в стиле эпического сказания, — его повествование сохранило отзвук легенд, рожденных в далеких кочевьях [Таскин, I,с.37-39].

«В то время дунху были сильны, а юэчжи достигли рацвета. Шаньюем у гуннов был Тоумань». Он имел двух сыновей от разных жен. Для того, чтобы сделать наследником младшего, шаньюй решил пожертвовать старшим, Маодунем, и отправил его заложником в юэчжам. Затем Тоумань напал на юэчжей. Маодунь не погиб, он украл коня и ускакал к своим. Отец дал ему под начало отряд. Маодунь, обучая воинов, приказал им стрелять туда, куда летит его «свистунка» (боевые стрелы гуннов снабжались костяными шариками с отверстиями – сотни свистящих стрел наводили ужас на врагов и пугали их коней). Вскоре Маодунь пустил стрелу в своего прекрасного коня. Тем из его отряда, кто не выстрелил, он приказал отрубить головы. Некоторое время спустя Маодунь пустил стрелу в свою любимую жену. Он отрубил головы тем, кто не последовал ему. На охоте Маодунь направил стрелу в коня своего отца и никто из его воинов не опоздал выстрелить. Тогда Маодунь понял, что время настало. И когда он пустил стрелу в отца, никто из его воинов не дрогнул, — Тоумань был утыкан стрелами. Казнив младшего брата, мачеху и приближенных отца, Маодунь стал шаньюем.

Узнав о событиях в орде (так называли гунны военный лагерь и княжескую ставку), правитель дунху решил, что смута ослабила гуннов, и потребовал от Маодуня уступить пограничную территорию. Многие старейшины, опасаясь войны, советовали Маодуню отдать землю. «Крайне разгневанный, Маодунь ответил: «Земля — основа государства, разве можно отдавать ее!». Всем, советовавшим уступить землю, он отрубил головы. Затем Маодунь сел на коня, приказал рубить головы каждому, кто опоздает явиться, двинул на восток и внезапно напал на дунху … Он разгромил дунху наголову, убил их правителя, взял людей из народа и захватил домашний скот». Так описал Сыма Цянь начало гуннских завоеваний.

В 203-202 гг. до н.э. Маодунь подчинил племена Саян, Алтая и Верхнего Енисея (в том числе древних кыргызов на территории современной Хакасии) и окончательно установил северные границы своей державы. Но оставались два главных противника — Китай и юэчжи.

В 202 г. до н.э. закончилась гражданская война в Китае. К власти пришла династия Хань. Ее основатель, Лю Бан (император Гао-ди), стремясь обезопасить границу, зимой 200 г. лично повел войска против гуннов. После первых столкновений Маодунь отступил, а ханьский авангард в преследовании противника оторвался от основных сил. С авангардом был сам император. Гунны сразу же прекратили отступление и четыре их конных корпуса окружили императора в горах Байдэн:

«в течение семи дней ханьские войска, находившиеся в горах и вне их не могли оказать друг другу ни военной помощи, ни помощи продовольствием», — пишет Сыма Цянь. «Конники сюнну на западной стороне все сидели на белых лошадях, на восточной стороне на серых с белым пятном на морде, на северной стороне — на вороных, а на южной стороне — на рыжих лошадях»
[Таскин, I,с.41]

Спасло императора только обещание заключить с гуннами мирный договор, основанный на родстве, т.е. выдать за Маодуня принцессу из императорского дома. Маодунь снял окружение. Император выполнил обещание лишь после нескольких новых набегов гуннов и, вместе с принцессой, прислал богатые подарки, обязавшись возобновлять их ежегодно, — шелковые ткани и вату, вино и рис, украшения. Фактически это была замаскированная дань. Между гуннами и Хань на 40 лет установились мирные отношения, лишь ненадолго прерванные гуннскими набегами в 166-163 гг.; после них договор о мире и родстве был возобновлен.

Самую жестокую войну Маодуню и его наследнику, Лаошань шаньюю (174-161 гг. до н.э.), пришлось выдержать с юэчжами. Борьба длилась четверть века и лишь в 177-176 гг., ценой величайшего напряжения гуннам удалось переломить борьбу в свою пользу. Окончательная победа была одержана между 174-165 гг. до н.э. Вождь юэчжей пал в бою, а из его черепа Лаошань-шаньюй сделал чашу для питья. Оттесненные в Среднюю Азию, юэчжи завладели землями в верховьях Аму-Дарьи и впоследствии стали создалями Кушанской державы. А западная граница гуннов надолго стабилизировалась в Восточном Туркестане, где они не раз сражались с ханьцами за власть над богатыми городами-оазисами бассейна Тарима.

Дань, которую получали от ханьского двора шаньюи, была недостаточной для удовлетворения потребностей значительного кочевого населения в продуктах оседлого хозяйства. Поэтому, для гуннов более существенным было установление пограничной торговли, которую, однако, не разрешало императорское правительство, видевшее в торговле только инструмент давления на «варваров». Позднее, суть этой политики четко сформулировал один из китайских историографов: «нет дани (от варваров) — нет и торговли с ними, есть дань — есть и вознаграждение (т.е. торговля)».
Добиваясь открытия рынков на границе, шаньюй начал в 158 г. новую серию набегов и опустошил несколько северных округов.

«После этого (в 152 г.) император Сяоцзин снова заключил с гуннами мир, основанный на родстве, открыл рынки на пограничных пропускных пунктах, послал гуннам подарки и отправил принцессу, согласно прежнему договору». «Отличаясь алчностью, — добавляет Сыма Цянь,— гунны ценили рынки на пограничных пропускных пунктах и любили китайские изделия»
[Таскин, I,c.49-50]

Оставить комментарий